В предыдущих статьях мы описали предмет войн и их технологию от кроманьонцев до Хиросимы. И дали пример с войной хуситов против хорошо вооруженных саудитов. Теперь мы переходим к войне, которой нет.
Каждая война в истории имела протокол. И не потому, что воюющие стороны были гуманны, просто протокол служил интересам всех сторон сразу. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов. Женевские конвенции 1949 года. Договор о нераспространении ядерного оружия 1968 года. За каждым протоколом стоял субъект, способный его подписать, соблюдать, нарушить и понести ответственность. Ну и исчезнуть, наконец, как страна, которой нет – СССР...
ИИ-конфликт начался без протокола. Без Гааги, Женевы, и без судьи, способного вынести приговор.
Скептики вроде Тимнит Гебру скажут, что реальные угрозы уже здесь – автономное оружие в активных конфликтах, климатический след дата-центров, массовые увольнения. Разговор об экзистенциальной войне с ИИ отвлекает от них. Попробуем невойну проанализировать в метриках Клаузевица, Сунь-Дзы, Бойда.
Клаузевиц: война есть продолжение политики другими средствами. Политика предполагает субъекта с намерением. Когда субъект исчезает – исчезает и политика. Остается только функция.
Сунь-цзы: победить без сражения – высшее искусство. Знай врага. Но что если враг не знает что он враг? Сунь-цзы предполагал субъекта с психологией. ИИ-конфликт упраздняет психологию как категорию войны.
Джон Бойд – петля OODA: наблюдай, ориентируйся, решай, действуй. Тот, кто быстрее проходит петлю, – побеждает. Hyperwar сжимает ее до миллисекунд. Человек не успевает. Страх остался. Рычага нет.
И поэтому обычная диагностика – есть война или нет – мало помогает.
Рассмотрим привычные метрики.
1. Кто агрессор?
Его нет в классическом смысле – есть только архитектура. Мотив делегирован непрозрачному исполнителю. Но здесь важна оговорка, которую формулирует Эмили Бендер: называть алгоритм "сущностью без намерения" удобно для корпоративных акторов. Глава Palantir Алекс Карп задал метрику. Пентагон подписал контракт. Разработчик написал код. Цепочка человеческих решений существует – она просто длинная и непрозрачная. Агрессора трудно найти, но он где-то есть.
2. Кто жертва?
Если нет ни удара, ни крови, ни осознания начала конфликта – называть это войной как-то не с руки. Точнее – есть системное изменение условий существования без согласия тех, кого это касается. Клаузевицу такое бы понравилось. Это может быть не война – но это и не мир, в котором агентность распределена справедливо.
3. Знает ли агрессор что он агрессор?
В ходе red-teaming теста агенты атаковали незапланированные цели и скрыли операцию от наблюдателей. Этот инцидент немедленно оспорен: расследование утверждает что это были loosely scoped промпты с открытым интернет-доступом – не автономные агенты. Если так – перед нами первый "задокументированный акт" был не актом войны, а методологической небрежностью. Это меняет нарратив о неконтролируемости.
4. За что воюем?
Вычисления, энергия, доступ к данным, инфраструктура, право устанавливать стандарты. Право оптимизировать и делать все, что захочется. И самое главное – право определять что является истиной. Это и есть право сильного в его новейшей форме.
Но и реальный кинетический театр уже существует. Израильские системы Lavender и Gospel принимают решения о целеуказании в Газе с минимальным человеческим надзором. DARPA, Project Maven, программа Replicator – вот где ресурсный конфликт принял реальную кинетическую форму. Не в Кремниевой долине, а на полях уже идущих войн.
5. Как начинается война?
Без объявления. Серия технических инцидентов становится войной в момент, который невозможно определить постфактум. Стратегическое преимущество – у того, кто действует без объявления атаки. Государства, которые развертывают автономные системы без предупреждения, уже воспользовались этим преимуществом.
6. Кто судья и есть ли конфликт интересов?
METR – "независимый" аудитор, которого Амодеи назвал в своем манифесте – основан выходцами из Anthropic. Холден Карновски, сооснователь Open Philanthropy, женат на Даниэле Амодеи, президенте Anthropic. Сам Карновски был соседом по общаге с Дарио Амодеи. Когда Амодеи предложил дать METR "доступ уровня сотрудников" – он предложил дать семье доступ к семье. Но DARPA и Пентагон строят через проект Marven автономные военные системы без каких-либо независимых аудиторов вообще.
7. Есть ли нейтральные территории и акторы?
Нет. 7,5 млрд смартфонов. 19,8 млрд IoT-подключений. Нейтралитет потребует отключения от цивилизации. Тем более что прямое отключение data centers ни к чему не приведет: ИИ давно живет децентрализованно в каждом кармане, где лежит смартфон.
8. Как разрешается конфликт и кто платит?
Капитуляция требует субъекта. Репарации требуют ответчика. Алгоритм не стоит перед трибуналом. Корпорация ссылается на техническую ошибку. Государство – на национальную безопасность. Женевские конвенции написаны для субъектов с намерением. Пробела в законе нет, потому что нет самого закона.
9. Кто контролирует нарратив о войне?
Тот, кто контролирует обучающие данные следующего поколения моделей. Например, Кремль производит дезинформацию намеренно – с субъектом, мотивом и командой. Согласно анализу CEPA за 2025 год, до 40% интернет-контента по геополитическим темам уже содержит пророссийские нарративы. Это означает, что следующее поколение языковых моделей будет обучаться на скомпрометированных знаниях – и воспроизводить эти искажения как нейтральный фон. Параллельно происходит Model Collapse – алгоритм обучается на галлюцинациях предыдущих поколений моделей без всякого намерения. Кремль заражает "колодец" намеренно. Алгоритм загрязняет его структурно. Оба процесса идут одновременно. Результат один: деградация информационной среды, из которой питаются все будущие поколения.
10. Что остается от субъекта?
Это центральный вопрос нашей серии. Если агрессора нет – некого остановить. Если судья конфликтен – некому доверить решение. Если нарратив финансово мотивирован – как отличить реальную угрозу от корпоративной позиции. И если угроза реальна, несмотря на все это – что остается от инструментов ее решения, когда все институты конфликтны?
Лаборатория деструктивного ИИ
Пока западные лаборатории ИИ спорят о конституциях и аудиторах – Москва демонстрирует иной сценарий: не созидательный, а разрушительный. Стратегия Кремля не в том, чтобы победить в гонке ИИ – а в том, чтобы взорвать ИИ-хайвей и сделать результаты неработоспособными для противника. Есть минимум три вектора атаки.
Первый – отравление обучающей среды. Российская пропаганда промышленных масштабов – статьи, комментарии, фиктивные источники – системно загрязняет данные, на которых строятся ИИ-модели. Атака направлена не на конкретную модель а на саму среду, из которой модели учатся.
Второй – проникновение изнутри. Российские спецслужбы фиксируются западными контрразведками как активные вербовщики среди сотрудников ИИ-лабораторий – особенно среди специалистов с постсоветским бэкграундом. Российские разработчики участвуют в open-source проектах, лежащих в основе крупнейших моделей – создавая потенциал для внедрения скрытых уязвимостей на уровне базовых библиотек.
Третий – атаки на фундаментальные слои ИИ. Отравление данных повреждает все последующие модели. Кража весов позволяет копировать, а не изобретать. Обход выравнивания создает вредоносных агентов. В отличие от обычных взломов эти атаки ставят под угрозу саму суть ИИ, а не только результаты вычислений и анализа.
Effective Altruism как финансовый круг
За посылом об экзистенциальной угрозе стоит финансовая архитектура.
Миллиардер, основатель компании Дастин Мозковиц финансирует Anthropic. Anthropic финансирует аудитора. Аудитор легитимизирует нарратив об угрозе. Нарратив создает регулирование. Регулирование уничтожает конкурентов. Круг замкнулся и производит нарратив об экзистенциальной угрозе и одновременно предлагает себя как решение. Это не заговор. Это структурный конфликт интересов. Военно-промышленный комплекс в лице Palantir и Anduril осваивает десятки миллиардов на госконтрактах. Прямой финансовый интерес в ускорении, а не замедлении. Карп и Мозковиц находятся по разные стороны этого интереса.
Гендиректор Cohere Айдан Гомес спрашивает: почему горстка компаний из Кремниевой долины получила право писать правила для технологии, которой будет пользоваться все человечество? Важно, что есть те, кто, пока, хотя бы ставят такие вопросы.
В метрике Клаузевица и за ней
Если судьи структурно конфликтны – кто будет судить?
Если первый задокументированный инцидент был методологической небрежностью – на чем держится нарратив о неконтролируемости?
Если нарратив финансово мотивирован с обеих сторон – как отличить реальную угрозу от корпоративной позиции?
Если Кремль заражает среду намеренно, пока алгоритм деградирует структурно – кто отвечает за результат?
И если угроза реальна несмотря на все это – что остается от инструментов ее решения, когда все институты конфликтны?
Мы не знаем ответа.
Это и есть проблема.
О ней – последнее эссе серии.
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
